Перевод: Я был сооснователем Burning Man. Фестиваль утратил свою душу

Burning Man не отпускает меня. Как одного из трех основателей фестиваля, меня постоянно одолевают журналисты, съемочные группы документалистов, подкастеры и всевозможные издатели, надеющиеся выпустить книгу о фестивале, который я помог создать 36 лет назад. Любопытно, что этот интерес ко мне не угасает, несмотря на то что я не ступал на землю пустыни Блэк-Рок с 1996 года.

Все хотят услышать одну и ту же историю: как кучка шутников из Сан-Франциско прыгнула в разномастные развалюхи и отправилась в пустыню, везя с собой странный реквизит, туристическое снаряжение и детали огромной деревянной фигуры человека, и случайно построила один из самых знаменитых фестивалей на Земле.

Многие годы после ухода я избегал разговоров о Burning Man — я переключился на другие вещи. Но люди продолжают спрашивать, поэтому скажу вот что: то, во что он превратился, немного меня огорчает.

Я не буду притворяться, что Burning Man — это не весело. Мои друзья, которые всё еще участвуют в нем, делятся своими фотографиями и видео, а команды старой закалки до сих пор сохраняют тот самый первозданный панково-индустриальный дух.

Но фестиваль едва узнаваем по сравнению с тем, что мы создавали. Burning Man утратил свою анархистскую душу.

Сегодняшнее мероприятие — это грандиозная, калейдоскопическая феерия для чувств, фантасмагорическое иммерсивное зрелище, созданное для потребления западными элитами и представителями креативного среднего класса, которые их обслуживают. Это карнавал. Сказочный Диснейленд для состоятельных людей, который при этом выдает себя за серьезное художественное начинание, основанное на философских принципах. Вы можете купить себе место в люксовых лагерях с личными поварами и нанять стилиста, который подберет вам наряды. Вы можете прилететь на чартерном самолете. Это превратилось в коммерциализированный аварийный выход — неделю, когда любой, у кого достаточно денег, может полностью оставить свою реальную жизнь позади.

Ранний Burning Man не был готовым побегом от реальности, билет на который можно было просто купить. Это было анархистское сотрудничество равных, созданное усилиями нескольких сотен доброжелателей вдали от чьего-либо контроля. Никто им не владел. Никто не управлял им единолично. Не было никакой официальной идеологии или свода принципов, навязанных сверху — лишь группа людей, остро, хоть и неосознанно, чувствовавших момент, в котором они жили. Это не был побег от реальности. В те несколько дней всё было реальнее, чем сама реальность.

Анархистские корни: как мы создали Burning Man

Сан-Франциско всегда был местом, куда люди приезжали, чтобы переизобрести себя — убегая от чего-то, стремясь к чему-то захватывающему и неизведанному, заходя так далеко, как только могли, ради шанса на новую жизнь. Как сказал Оскар Уайльд: «Удивительное дело, но стоит кому-то исчезнуть, как его непременно видят в Сан-Франциско».

Я был таким же. Я приехал подростком в 1976 году, преисполненный решимости, как и многие другие искатели, прибывшие на Западное побережье, чтобы начать жизнь с чистого листа и заново создать самого себя.

Мифические притягательные силы региона — секс, наркотики, рок-н-ролл и некритичное отношение к среде — породили атмосферу тесного сотрудничества, свободную от снобизма арт-рынков Восточного побережья, где любая идея могла взлететь, если она была наполнена страстью и духом бунтарства. На нас повлияли дадаизм, сюрреализм, приключенческая литература, экстремальное кино, «Безумный Макс», «Лоуренс Аравийский», битники, хиппи и панки.

Из этого возник целый ряд организаций и тайных сообществ. Одно из них, «Общество какофонии» (Cacophony Society), выросло из более раннего, более закрытого и радикального «Клуба самоубийц» (Suicide Club), который устраивал розыгрыши, городские вылазки и экстремальные акции (поездки в трамвае в обнаженном виде, лазание по мостам). «Общество какофонии» само по себе едва ли было организацией — скорее, просто новостной рассылкой о мероприятиях, которые придумывали его участники. Но именно оно стало колыбелью, из которой вырос Burning Man.

На этом невозможно было построить бизнес. Это противоречило любой структуре и иерархии — простая, прекрасная идея о том, чтобы люди могли собираться вместе и творить.

«Конфедерация» — подходящее для этого слово; своего рода временное, самоорганизующееся собрание, которое Хаким Бей уже подробно описал в своих трудах, назвав подобные явления Временными Автономными Зонами. Небольшие группы художников и свободных духом людей сходились где-то за пределами обычного контроля, коллективно создавали мир, в котором могли делать что угодно, а затем сворачивались и исчезали прежде, чем агенты контроля могли раздавить их в зародыше. Поздние работы Бея о «пиратских утопиях» у побережья Африки и на Карибах в XVII веке отражали самые ранние годы Burning Man.

В 1988 году художники Кэрри Гэлбрейт и Фил Бьюли запустили «Зональные поездки» (Zone Trips) сообщества Cacophony: спонтанные экспедиции в самые странные уголки мира — они никогда не претендовали на культурную значимость, а были просто совместными приключениями ради самого приключения. Первая поездка была в Ковину и большую часть бассейна Лос-Анджелеса; запоминающимся пунктом маршрута стала двухчасовая поездка в финиковый сад Shields Date Garden, где участники пили финиковые коктейли и смотрели 30-минутный рекламный фильм под названием «Романтика и половая жизнь финика».

Два года спустя, в выходные по случаю Дня труда в 1990 году, «Какофония» организовала «Зональную поездку № 4 Общества какофонии Сан-Франциско: Плохой день в Блэк-Роке» — и привезла с собой Burning Man. Идея этого мероприятия в пустыне была задумана мной и Кевином Эвансом, о чем мы сообщили в новостной рассылке «Какофонии». Первое сожжение большого деревянного человека состоялось на пляже Бейкер-Бич в 1986 году; его организовали Джерри Джеймс и Ларри Харви, вдохновившись проводившимися там ранее встречами Мэри Граубергер, посвященными искусству и огню в день летнего солнцестояния. «Какофония» перенесла мероприятие в пустыню. Караван «какофонистов» разбил лагерь, устроил гонки по плато и в последнюю ночь установил и сжег 40-футового деревянного человека. Так начался фестиваль Burning Man.

Другой важнейший ингредиент появился в 1993 году, когда «Какофония» организовала неформальную «Зональную поездку» (Zone Trip) на Desert Site Works — мероприятие в честь солнцестояния на горячих источниках в окрестностях пустыни Блэк-Рок, созданное фотографом Уильямом Бинзеном. Его идея заключалась в том, чтобы собрать вместе преднамеренно сформированное сообщество художников, артистов и музыкантов для создания иммерсивной инсталляции без разделения на зрителей: каждый присутствующий должен был помогать в создании этого опыта и участвовать в нем.

То, что там произошло, остается одним из самых глубоких и захватывающих событий в моей жизни. Пятьдесят или более художников создали потрясающий массив интерактивных инсталляций, включая подземную парную, ритуальный павильон и неоновый контур плато длиной 300 футов, в то время как Paradox Pollack и Ape Theater устроили 48-часовой ритуальный транс-перформанс, охвативший всё это пространство.

Два месяца спустя мы привнесли это мироощущение — вместе с такими художниками, как Пепе Озан и Парадокс — на Burning Man. До того момента на фестивале было относительно мало искусства. В выходные по случаю Дня труда в 1993 году он впитал в себя иммерсивные инсталляции, ритуалы, перформансы и коллективное создание миров, характерные для Desert Site Works. Тот Burning Man, который знают люди сегодня, начал обретать свои очертания.

Спустя годы соучредитель и рупор Burning Man Ларри Харви будет утверждать, что в основе фестиваля с самого начала лежала некая великая философия. В 2004 году он составил список из 10 принципов. (Сегодня у Burning Man есть даже официальный Философский центр, отвечающий за сохранение «корней, ценностей и влияния» мероприятия.) Но это неправда. За Burning Man не стояло никакой великой философии, никакого видения в духе Айн Рэнд, рожденного из блестящих теоретических изысканий. Это было практическое сотрудничество и приключение в реальной жизни.

Ближайшим подобием учредительного документа у нас был текст, лишенный всякой торжественности. В 1977 году визионер из «Клуба самоубийц» Гэри Уорн начал писать свои «12 хаотических принципов» — ироничный, самокритичный отклик на эксперименты, пошедшие не по плану. Это были практические рекомендации для иммерсивных идей, которым предстояло выжить при столкновении с реальным миром: «Освободись от ожиданий», «Ты никогда не будешь полностью контролировать ситуацию». В первой поездке в пустыню участвовало более десятка членов «Клуба самоубийц» и еще около 25 какофонистов. Где-то в 1990 году я передал Харви старый бюллетень «Клуба самоубийц», содержащий принципы Уорна. Я не могу доказать прямую связь между этими двумя документами, но всегда подозревал, что именно они послужили зерном для «10 принципов» Харви, к которым наиболее фанатичные последователи Burning Man относятся как к священному писанию.

Как Burning Man превратился в корпоративное шоу

Те ранние годы были небольшими и полными энтузиазма.

Затем Burning Man стал невероятно популярным. В первый год было около 80 участников, большинство из которых спали прямо на пустынной земле в спальных мешках или, быть может, в небольших палатках. Основными развлечениями были вечеринка в официальных костюмах, скоростные заезды по плато к различным горячим источникам и прообразы «тематических лагерей», таких как Bolt Action Rifle Club, участники которого одевались в наряды XVIII века и стреляли по мишеням из антикварных ружей.

К четвёртому году, в 1993-м, всё мероприятие приобрело более сложный ритуал, перформанс, моду и художественное влияние Desert Site Works и вскоре начало вторгаться в грёзы элиты Кремниевой долины, а также тысяч других искателей, не столь озабоченных карьерой: художников, рейверов, новоявленных гуру «нью-эйдж», скучающих обитателей пригородов и многих-многих других. Вечеринка началась!

Вините во всем, что последовало дальше, одновременный расцвет интернета в 90-х. К тому времени, как в 1996 году журнал Wired поместил Burning Man на свою обложку, остановить его рост было уже невозможно. Посещаемость выросла примерно с 70 человек в 1990 году до 25 000 в 1999-м. То, что начиналось как странная экспедиция в пустыню, превратилось в излюбленное место отдыха — а со временем и в некое подобие обязательного паломничества — для новой элиты Кремниевой долины.

По мере того как Burning Man все теснее переплетался с последователями Айн Рэнд, которые стояли у руля новой, пропитанной технологиями культуры, фестиваль превратился в нечто совершенно иное. Капитаны новой интернет-экономики — Илон Маск, Сергей Брин, Ларри Пейдж, Марк Цукерберг, Джефф Безос — сделали это мероприятие своим. Google украсила свой атриум фотографиями сотрудников на Burning Man, возила персонал на плаю — своего рода награда за то, что они горбатились в своих «загонах» за клавиатурами остальные 51 неделю в году, — и сделала посещение Burning Man одним из факторов при поиске нового генерального директора.

Великим обществам всегда требовались способы умиротворить свое рабочее население — предоставить, как сказал бы Карл Маркс, предохранительный клапан, чтобы эксплуатируемые рабочие могли выпустить пар и оставаться покорными в остальное время. Трудно представить что-то лучшее для молодых компьютерщиков Кремниевой долины с конца 1990-х по 2020-е годы: раскрась себя в синий цвет, прими дизайнерские галлюциногены, займись страстным сексом с незнакомцем и проведи неделю под властью библейских погодных богов пустыни Блэк-Рок. Какую еще санкционированную корпорациями терапию можно было бы вообразить?

Если ранний Burning Man был конфедерацией анархически настроенных свободных духом людей, то мероприятие, возникшее в результате его взрывного роста, стало централизованным, иерархичным, статусным и контролируемым. Он превратился в масштабный фестиваль хиппи, нью-эйджа и техноманов, став магнитом для состоятельных искателей и дилетантов, пытающихся заполнить колоссальную пустоту размером с Бога, образовавшуюся из-за упадка религии в Америке. В наш век высоких технологий вера в Иисуса и непорочное зачатие уже не поддается легкому рациональному объяснению. Вместо этого фестиваль предложил неоязыческое возрождение, основанное на гедонизме, смягченное самореферентными концепциями нью-эйджа и увенчанное облегченной версией языческого деревянного божества, которое не требовало никакой сложной или настоящей веры. Это было временное лекарство от экзистенциальной тоски, которую носят в себе так много агностиков среди «белых воротничков».

Сегодня это мероприятие настолько окутано атмосферой знаменитостей и элитарностью «красных дорожек», что транслирует образ, столь же глянцевый, как и всё, что исходит из Голливуда или с Мэдисон-авеню. Конечно, многие из более пролетарских участников — и это касается не только Пи-Дидди или Дипло — продолжают приезжать сюда, чтобы создавать классные арт-объекты, организовывать собственные тематические лагеря и встречаться со старыми друзьями со всей страны и мира. То, что многие старожилы сочли бы упадком ценностей, смыслов и креативности, для большинства новых участников таковым не является. Это по-прежнему чертовски крутая вечеринка.

Это также невероятно дорогое мероприятие. К концу 2010-х и в 2020-х годах организаторы фестиваля всё еще настаивали на том, что Burning Man — это не «бизнес» и что там не происходит никаких денежных операций. Любой, кто смотрел на это критически, знал, что это не так: когда цены на билеты приближаются к 1000 долларов, а затраты на подготовку и поездку на фестиваль огромны, абсурдно утверждать, что деньги здесь ни при чем. Состоятельные участники создают закрытые лагеря «под ключ» — эксклюзивные анклавы, стоящие тысячи долларов за пакетные предложения, включающие услуги звездных шеф-поваров, роскошное жилье, а также мастеров и ремесленников, которые разрабатывают и создают их костюмы и арт-кары.

Организация Burning Man выкупила земли вокруг пустыни и в городе Герлах, обзаведясь атрибутами крупной коммерческой структуры, начиная с создания собственного профессионального PR-отдела еще в конце 1990-х годов. Пройдя путь от скромных, пусть и амбициозных начинаний в качестве временной автономной зоны, Burning Man неизбежно и во многом был поглощен капиталистическим комплексом индустрии развлечений и знаменитостей.

Как человек, стремившийся прожить свободную жизнь, я вижу в сегодняшнем Burning Man инструмент директивного контроля. Я всегда выступал против коммерциализации мероприятия — и в какой-то момент даже участвовал в судебных тяжбах с целью перевода торговых марок в общественное достояние. Для меня суть была принципиальной: никто не должен владеть этой вещью.

Ничто из этого не делает Burning Man мошенничеством. Радость, которую люди там находят, настоящая. Для тех, кто туда ездит, это может стать самой впечатляющей, захватывающей и веселой неделей в году.

Но это совсем не то, что мы создавали.

Ранний Burning Man был анархической конфедерацией равных — возникшей из ничего, лишь благодаря смелости и коллективной воле. Никто им не владел. Никто им не управлял. Именно это товарищество, коллективное творчество, упорный труд и еще более упорные развлечения делали его настоящим. Не было никаких пафосных «принципов» или раздражающего философствования о том, как эта гигантская гедонистическая вечеринка меняет мир. Не было никаких миллиардеров. Каждый сам создавал свои костюмы, предметы искусства и арт-кары. Ранний Burning Man был эманацией самой сути того времени и места. И в результате мы уловили дух времени так, как сегодняшний Burning Man со всеми его бюджетами, миллиардерами и готовыми кемпингами «под ключ» никогда не сможет.

Если стоит что-то делать, то стоит и довести это до абсурда.

Стюарт Манграм, директор Философского центра Burning Man